Мне исполняется двадцать лет. Коля поздравляет меня по телефону. «Нет, прости, я не приеду». Гостей нет, лето, и все друзья в разъезде. По привычке приходит Андрюша, совершенно родной человек. Обводит квартиру ищущим взглядом: ну и где тут счастливый соперник? А никого нет, да и я что-то не лучусь счастьем. Он бы мог торжествовать, но это не в его привычках. Мы не очень-то знаем как теперь себя вести, выходим прогуляться. «Извини, - говорит он, беря меня за руку. - Я еще не привык не брать тебя за руку». Хвалит мою, сделанную для Коли, прическу. «Это что, - хвастаюсь я. &endash; Видел бы ты, как она смотрелась две недели назад». «Что ж делать», - вздыхает он. У него уже кто-то есть, это совершенно понятно. Я хорошо его знаю и чувствую такие вещи. В метаниях из Москвы в Академгородок, и обратно, проходит август. Оля с Лешей, уезжая в отпуск, оставляют мне ключи от своей квартиры, где я должна поливать цветы и кормить морскую свинку. Приезжаю к ним пожить со школьной подружкой Ленкой, наперсницей моих забав. Вдвоем мы способны на многое. Нервно хихикая, пихаясь локтями, подзуживая друг друга, идем позвать Колю «в гости». К нему домой. Вот так, очень просто. А что делать, телефона-то нет. Он открывает дверь и слегка меняется в лице. «Проходите, девчонки». Я замечаю в дальней комнате белокурую женщину, склонившуюся над рукодельем. Она не поднимает головы. Вопросительно смотрю на Колю. «Не обращайте внимания. Мы не в контакте». Я уже знаю, что они вот так неделями не разговаривают друг с другом. Пытаюсь сейчас представить себя на ее месте: к мужу заваливаются две малолетки. Ничем не выдаю я своего отношения к этому. Да… Мы приглашаем Колю в гости к себе, то есть, к Оле и вскоре он приходит. С пивом. Торжественно вынимает из пакета воблу, видно, прибереженную для такого особого случая. «Я не люблю вонюченькую рыбку», - мгновенно реагирует Ленка. Я тоже не понимаю воблу, но помалкиваю, чтобы не обидеть гостя. Пьем пиво. Они общаются с жаром давно потерявшихся и наконец-то воссоединившихся родственников. Они в восторге друг от друга. Они строят друг другу глазки и кокетничают. Одного поля ягоды, ехидные острословы, они перебрасываются репликами, как мячиком. Я перевожу глаза с него на нее, будто слежу за теннисной игрой. А у меня плохая реакция, остроумие «лестничное». То есть, удачные фразы приходят мне на ум в среднем минут через десять после того, как потеряют свою актуальность. Мне становится обидно, про меня забыли. Выпиваем пиво, Коля съедает «вонюченькую рыбку», подбадриваемый неаппетитными Ленкиными комментариями, и отбывает восвояси. Она смотрит на меня жалостливо. «Ну, и зачем он тебе нужен?» Мне трудно объяснить, зачем. Я совершенно утратила и без того скудную способность мыслить рациональными категориями. Я прибегаю к Коле в лабораторию. Над его столом прикреплен кнопкой мой ромашковый пейзаж. «Алька! &endash; радуется он. Ну, расскажи анекдот». Меня охватывает отчаяние. Он ничего не объясняет мне прямо, к слову сказать, не объяснит никогда. А сама я пока не готова посмотреть фактам в глаза. Зато своим умением делать это впоследствии я почти целиком обязана Коле. Вскользь сообщает, что его семейство опять на даче. Вечером того же дня, вконец измучившись, являюсь к Коле домой. Он тускло улыбается, проводит меня с экскурсией, показывая, какой он делает ремонт. Новый линолеум, обои в коридоре. «Тесть с тещей должны приехать, - говорит он, - я уже волнуюсь». Смотрит выразительно. Я не понимаю, чего тут особенно волноваться. «Как ты не понимаешь? Они же НА МАШИНЕ поехали». А, ну да. Кажется, все ясно. В слезах бегу к отцу. Папа, отвези меня в Москву. Я плохо соображаю. Ведь ходит же автобус. Но папа заводит свой «Жигуль» и, молча, два часа везет меня домой, тревожно поглядывая в зеркальце на мое зареванное лицо. Я не могу говорить. Ах, не с тех ли пор появилась у меня эта черточка между бровей, от которой не помогает ни один крем? Не тогда ли залегли у губ эти складки? Я постоянно слышу от людей: «Ну, только не смотри так». «Не делай такое грустное лицо». «Алина, улыбайтесь, почему у вас такой вид». У меня неадекватная мимика. Настроение может быть вполне нормальным, но гримаса страдания прочно приклеилась к моему лицу. *** Я часто бываю в командировках. В аэропорту меня встречает муж. «Кто-нибудь звонил?»&endash; спрашиваю я. «Да опять этот мужик. Бормочет что-то невразумительное. Что он из другой страны. По-моему, псих». Я отмалчиваюсь. Что тут скажешь? *** Проходит полгода. Раз в неделю я приезжаю в институт, одетая в свои лучшие одежды. Коля приветлив, разговоров о любви больше нет, ромашковый пейзаж исчез со стены. Весной от мамы я узнаю, что он развелся, но остался жить в той же квартире. Заняв по комнате, бывшие супруги ведут раздельное хозяйство. Коля питается гречкой. Я лечу в институт по лесной дорожке. В новом индийском платье, для которого, честно говоря, еще слишком холодно, в красных босоножках на высоченных каблуках, предназначенных разве что для паркета. А еще лучше, для автомобиля. Ноги невольно сгибаются в коленях. Вот она, я! Он улыбается: «Алька, родимая. Пойдем вечером в кино». Тут с неба спустился мой ангел-хранитель, пошуршал крыльями и шепчет мне на ухо: «Ты идти-то иди, только возьми кого-нибудь с собой. На всякий случай». Придя домой, весело объявляю мачехе: «Ура, нас пригласили в кино». Вечером стоим у Дома Ученых. О да, он приходит. С персиковой девушкой Ириной, кстати, приятельницей моей мачехи. Обмениваемся преувеличенно радостными приветствиями. Спасибо, мой ангел. Хороша бы я была одна. А так ситуация выглядит благопристойно. В зале гаснет свет. Все, я умираю. По прихотливой игре случая Коля познакомился с Ириной в гостях у моего отца. Ведя меня, нетвердо держащуюся на ногах (о каблуки и горе!), из кино домой, мачеха рассказывает историю их знакомства, и как Коля выспрашивал у нее об Ирине. Будь ты неладен, злосчастный городок-деревня. В условиях мегаполиса ваш любимый может быть неизвестно с кем, неизвестно где, и вы никогда об этом не узнаете. По крайней мере, подробности вашего несчастья не накроют вас из самых неожиданных источников. Вот как меня сейчас. *** Обожаю рецепты и технологии из красочных журналов: как разлюбить коварного, как избавиться от неразделенного чувства, как успокоить свое бедное сердце. Всегда читаю эти советы с огромным интересом. Не обращайте внимания, не звоните ему, будьте гордой и неприступной, заинтригуйте его. Срочно смените имидж. Придумайте себе хобби. Пойдите в клуб общения по интересам. Занимайтесь аутотренингом. Найдите себе нового мужчину. Последнее, кстати, действительно помогает, но это не наш метод. Мужиков ведь не продают в аптеке по рецептам. Можно попасть из огня, да в полымя. Ах, Боже мой, это все неправда. Притворство изматывает притворяющегося сильнее, чем того, ради кого затевался спектакль. Затратив на него столько дополнительных душевных усилий, ощущаешь себя окончательно зацикленной и завязшей в «романе себя с собой». Разлюбить человека понарошку нельзя. Это может произойти только по-настоящему. Все пройдет само, и, как ни печально, действительно пройдет. Беда в том, что когда пройдет, это уже будет совершенно несущественно. Вы и внимания не обратите. Встретите его на улице, и не повернете головы. Но нам-то надо облегчить свои сегодняшние страдания, надо, чтобы боль прошла сейчас. Нет, не проходит. Тогда садимся, и пишем свою версию «Страданий молодого Вертера». Хоть какая-то польза. Двадцатилетняя измученная девчонка отказывалась встречаться с друзьями, запиралась в комнате, покрывала тетрадные листки кривыми строчками. Глаза мои давно сухи. Настолько В них глубоко засели слез осколки. Жизнь была проще, когда человеку нельзя было позвонить в принципе &endash; далеко не у всех были телефоны. В последнее время с этим становится все хуже. Бьешь себя по распухшим уже рукам, которые предательски тянутся к телефонной трубке. «Ведь ты же обещала себе! Пять дней еще не прошло!» Шлеп! В борьбе со слабостью последняя побеждает. Ура! Никто не подходит! Какое облегчение. *** В дальнейшем наши отношения развиваются вяло. Я не страдаю от отсутствия мужского внимания, но, с упорством приговоренной, раз в неделю мотаюсь в институт, сажусь на жесткий казенный стул у его стола, жадно ищу на его лице признаки радости. Мой вымученный оскал призван изображать беспечную улыбку. Мое натужное веселье должно показать, что я счастлива без него, вот, зашла случайно. Мимо шла. Коля дежурно шутит: «Алька! Почему не выходишь замуж? Все прынца ждешь?» Чтобы успокоить его на предмет моей личной жизни, я привожу в институт на Конференцию Молодых Ученых импозантного сорокалетнего любовника. В качестве своего болельщика. В лучших традициях красочных журналов. Такого наш институт еще не видел. Все бегают смотреть. «Ну, Алька, ты даешь». Однажды я иду в гости к приятельнице, живущей в одном с Колей доме. Она на четвертом, он на десятом. Вместе со мной в лифт входят женщина с девочкой. Мне не нужно даже смотреть на них, чтобы понять, кто это. Тем более что зима, все укутаны, Анины очки запотели. Что я там особенного увижу. Смотрю перед собой в стену. Дочка спрашивает: «Мам, а папа дома?» Я не слушаю ответа, мне пора выходить. Меня шатает. Однако заноза, по-видимому, потихоньку продвигается на поверхность. Она беспокоит меня реже, порой не ощущаясь неделями. Прошло уже добрых четыре года с момента нашего знакомства. Мама купила мне квартиру. Друзей много, и новоселье приходится справлять в несколько туров. С одной из партий гостей прибывает Коля. Мой стол ломится от вкусных блюд. Стоим на балконе. «Алька, если б я знал…» О чем знал? Что у меня, в конце концов, будет квартира? Смысл его слов доходит до меня через полгода, когда я узнаю, что он опять женился на Ане. Рождение их второй дочери по времени совпало с моим замужеством. Я все реже вспоминаю о Коле, знаю только, что, стремясь, как следует, обеспечить свое подросшее семейство, он работает в Индии, в Австралии. Первое лето жизни моей девочки провожу у своего папы, «на свежем воздухе». Звонит Коля, он вернулся и хочет поздравить меня. Встречаемся на бульварчике. Я с коляской, и стесняюсь своей рыхлой полноты, я превратилась в молочную фабрику с низкой производительностью. Чтобы выдать дочери искомые граммы молока, стараюсь есть побольше. Находясь в ванной, отвожу глаза от зеркала, чтобы не видеть своего белого колышущегося тела. Он опять рассказывает мне про дальние страны, и меня осеняет мысль: однажды он уедет отсюда насовсем. Я уже говорила, что у меня бывают внезапные озарения. Коля вручает мне прозрачный контейнер, в котором покоятся две нездешние пустышки, похожие на вратарские щитки. На дворе &endash; девяносто первый год. Да, девяносто первый год… Перед тем, как уехать в тихий Академгородок, в Москве, я пикетирую магазин «Диета», расположенный недалеко от моего дома. Молодые мамаши, большинство &endash; кормящие, отоваривались там по специальным книжечкам детским питанием. В тот раз давали, как сейчас помню, яблочное пюре в баночках. Отстояли трехчасовую очередь. И вот &endash; не то пюре кончилось, не то магазин закрывался, но нас попросили очистить помещение. О, кормящие матери-волчицы ужасны в гневе! Материнский инстинкт, требующий питать потомство, довольно быстро сдувает с женщин не только печать высшего и среднего образования, но даже тонкий культурный слой, напыленный еще в детстве, хотя и не всем. Мы отказываемся покинуть торговые площади. Пусть нас запрут в магазине, мы готовы ночевать в нем! К «Диете» стекаются напуганные отцы и бабушки, многие с грудными детьми на руках и в колясках. Прижимая к оконному стеклу лица, расплющивая носы, силятся они разглядеть в полумраке магазина своих ненаглядных мамочек. Нам не до них, мы митингуем! И, вырвав из алчных лап администрации магазина положенное мне пюре, я до того закармливаю им несчастного ребенка, что у него начинается диатез. В Академгородке тоже не очень здорово с продуктами. Мужественная папина семья, принявшая нас на лето, терпит лишения. Помню, как однажды делили с мачехой котлету пополам. Ура! Привозят яйца. Их продают с машины на рынке, за ними очередь. Дают по десятку в руки. Хорошо, что я успела заблаговременно обзавестись ребенком, так что мне дают два. Отхожу от машины, и вижу улыбающегося Колю, он держит за ручку свою крошку, манит меня жестами. Отгибает полу ветровки. На груди у него таится бутылка вина. Наша странная компания движется к лесу. Бутылка водружается на пенек. Моя дочь сладко спит в коляске, его &endash; мило щебечет, играя с сосновыми шишками. Драгоценные яйца валяются на земле. Из них уцелело, кажется, три. С двух пустышек и разбитых в голодный год куриных яиц начинается наша дружба. Мы &endash; молодые родители двух дочерей (его старше моей на два года), и у нас полно общих интересов. Дети должны правильно развиваться, хорошо питаться и дышать свежим воздухом. С последним проблем нет. Мы гуляем по два-три часа в день, и кто-то, должно быть, принимает нас за дружную семью. Самое волнующее событие &endash; официальное знакомство с Аней. Мы представлены друг другу на пляже. Ей сорок. Она действительно красавица с точеной фигурой, тонкой кожей и широко распахнутыми голубыми глазами. После операции по коррекции близорукости, ей больше не нужны очки, но взгляд по-прежнему трогательно-беспомощный, кроткий. Все меняется, как только она начинает говорить. Голос у нее звонкий, не то, что девчоночий, а скорей даже мальчишечий, суждения категоричные. Она легко говорит то, что думает. Поначалу мне неловко. Я вижу совсем другого Колю, он осторожен, он боится не прийти к ужину вовремя, он уступает. Без грусти или боли, осознаю свою роль статистки в двадцатилетней истории отношений двух этих людей. Я люблю складывать паззлы. И вот, наконец, нашлись недостающие кусочки. В мире гармония, мне легко. *** С месяц назад я спросила у него по телефону: - А как там Аня? - У нее все отлично, нашла шикарную работу. Но я плачу ей на маленькую. Я начинаю новый бизнес. Когда тебя ждать? Я молчу. Возможно, в этом есть доля реваншизма. Пусть повторит это раз сто, прежде чем я отпущу его на волю, скажу: «Нет, не надейся на меня, Коля. У меня ничего для тебя не осталось». Значит, русская Аня процветает в Иерусалиме. Сногсшибательная женщина. Она это заслужила. *** Мы проводим вместе лето, потом еще одно. Супруг навещает меня нечасто, и я, как это случалось со мной и потом, вместе со своим ребенком становлюсь странным довеском к их семье. Мы с Аней и старшей девочкой собираем, то грибы, то ягоды, пока Коля с малышками строит на пляже песочные замки. Сам он в лес не ходит, с ужасом вытаращивая на нас глаза: «В «камарилью»?! Нет, что угодно, только не это». Мы сидим на их уютной кухне, запивая вкусный Анин ужин хорошим вином. Она умеет делать все. Профессиональная хозяйка, музыкантша, эрудитка. Но иногда от нее веет холодом. Однажды она говорит мне, смеясь: «Знаю я, знаю, что у вас было. Я еще думала, ну надо же, какая-то сопливая девчонка &endash; на моего мужа!» Я смотрю умоляюще: «Ну, Аня, ну я же не знала… Да, собственно, и не было ничего. Почти». Кажется, она не очень мне верит. Но она великодушна, она прощает меня, как и положено сильному и уверенному в себе человеку. Коля смущен. Наши маленькие девочки, их беленькая и моя темненькая, играют в комнате в кубики. Со своим мальчиком приходит старшая дочь. На крылышке носа у нее сережка &endash; маленький бриллиантик. Вижу такое впервые. Еще одна красавица. А я не узнаю квартиру, в которой когда-то портила мясо, стоя у плиты, и глядела на утренний туман. Мы валяемся на пляже, без Ани, но с детьми. Он говорит мне: «Мы уезжаем. Насовсем». «Куда?» - «Ну, куда. На Землю Обетованную». Я горько раздумываю о том, сколько людей я потеряла подобным образом за последние годы. Он трактует это по-своему. «Тебе грустно, Алька? Ты на меня еще рассчитывала?» Да нет. Я не рассчитывала. Но я ним привязалась. Коля утешает меня, говорит, что мы будем ездить друг к другу обязательно. Они продают квартиру, дачный участок, мебель. Все-все. Сжигаются лишние, чужие, ненужные фотографии. Я забираю себе какие-то детские игрушки, кукольный театр, «моталку» для пряжи, и еще несколько лет буду перекладывать все это с места на место, прежде чем решусь выкинуть. Мы в последний раз в их пустой квартире. Аня ходит по ней с опущенными руками, подбирает последний, совсем никому не нужный хлам. Спрашиваю: «Аня, ты как? Тебе жалко?..» «Нет, - отвечает, - плохо мы здесь жили». Мне приходилось наблюдать несколько отчаянных попыток убежать от самих себя, решить свои внутренние проблемы при помощи перемены мест. Те, кто были счастливы здесь и порхнули легкими бабочками на чужбину, весело собирают нектар на новых лугах. Но особенно родные мне люди, мучимые вечными дилеммами, не находящие пути, увозят свои дилеммы с собой. Для русских дилемм повсюду хорошая почва. Через месяц от них начинают приходить письма. Эйфорические, подробные. Я получаю их год и другой. Учим язык, взяли кредит, получили права, сменили квартиру, купили машину, приехала Колина мама. Я исправно отвечаю &endash; кризис, девальвация, война, инфляция. Сквозь эти новости по-прежнему улыбаюсь им я, все та же девчонка, со своими книгами, подружками и театрами. На дни рождения получаю нотариально заверенные приглашения приехать, в которых именуюсь «кузиной». Мне совершенно не до того, чтобы куда-то ехать, я борюсь за существование, пытаюсь на бегу вскочить в последний вагон уходящего поезда, научиться чему-то, заработать денег. Потом приезжает Аня с подросшей младшей дочкой &endash; проведать свою маму. Мы гуляем по Москве, сидим в кафе, обмениваясь новостями. Разговоры о детях &endash; как и чему мы их учим, о работе &endash; как тяжело нам, не девочкам уже, пробиваться в жизни, ей в чужой стране, мне &endash; в новой обстановке, ведь за то, чему меня худо-бедно выучили, теперь денег не платят. «А как Коля?» - спрашиваю я. «А у него поехала крыша, - помолчав, неохотно говорит она. Не нашел он себя там. Иврит не выучил. Хочет уехать в Германию. И даже на женщин он больше не смотрит. Если бы у него был кто-то, мне было бы спокойнее». Мы подавлено молчим. Письма приходят все реже, но, по-прежнему, Николай поздравляет меня по телефону с Новым годом, днем рождения, Пасхой. Раз в три месяца я слышу слова: «Алька, родимая», и сразу понимаю, кто это. Однажды, находясь в командировке в Ставрополе, его городе, под влиянием нахлынувших воспоминаний, я ночь напролет сочиняю в гостиничном номере длинное нежное письмо. Вкладываю в конверт свои новые стихи. Ответа нет. Проходит еще год, и меня не поздравляют больше с праздниками. Я звоню в Иерусалим по оставшимся у меня телефонам. Везде мне отвечают на чистом русском языке. Но Коли и Ани там нет. *** Он позвонил полгода назад. Как же я обрадовалась, как бросилась расспрашивать его. Он спрашивает: «Приедешь?» Конечно, не вопрос, я приеду на неделю. «Нет, - говорит он, &endash; ты меня не поняла. Насовсем ко мне приедешь?» «Нет, - отвечаю, - как же я приеду насовсем? У меня семья и все такое». Он говорит: «Ну, хорошо, приезжай пока на неделю. Мы тебе снимем квартиру для приличия, но жить ты, конечно, будешь у меня». «Разумеется, у вас, зачем лишние деньги тратить». «Я один, - говорит он. Я теперь живу один. Я свободен. И мы с тобой должны, наконец, быть вместе. Ты пока приедешь на неделю, нам нужно все обсудить, разобраться. Ты еще любишь меня хоть немного? Скажи, скажи, что ты меня любишь». Я, конечно, люблю Колю, моего старого друга. Он подарил мне двадцать пять стихотворений Юрия Живаго, арбатские переулки, туман на рассвете. Он угостил меня горькой, как все полезное, пилюлей в красочной обертке. Он полон планов на новую работу и на новую жизнь, и я &endash; важная часть этих планов. «Погоди, Коля, - говорю я. Теперь-то я замужем». «Да знаю я, как ты замужем», - отвечает он. Мне снится сон. Мы снова летим с Колей в самолете, о чем-то спорим, препираемся. Я сижу у окна. Самолет снижается, под крылом видно море. Посадка, мы сбегаем вниз по трапу и оказываемся в курортном городе. И я твердо знаю, чем мы с ним отличаемся от фланирующей по набережной публики &endash; у нас всего час. Через час самолет улетает, а нам надо обязательно успеть войти в море. Почему-то мы не можем купаться со всеми вместе, на общем пляже. Нам непременно нужно отойти туда, где никто не увидит нас. Мы быстро идем, почти бежим. Наконец оказываемся на каменистом берегу среди мрачноватого скалистого пейзажа. Кругом разбросан мусор, остатки прошлых пикников. Торопливо раздеваемся, прячась друг от друга за валунами. У меня, оказывается, нет с собой купальника. К счастью, полуспортивное хлопчатобумажное бельишко выглядит почти пристойно: ни бантиков, ни кружев. Коля в семейных трусах тоже не смотрится образцом пляжной моды. Не глядя друг на друга, неловко поскальзываясь на крупной гальке, входим в воду. Море мелкое, я бреду в нем и, наконец, теряя терпение, ложусь на живот, пытаюсь плыть. Водоросли мягко и противно касаются колен… В этот момент звонит будильник, я слышу сонный дочкин голосок: «Мам, в школу не опоздаем?» И вот тянутся наши невеселые переговоры. Однажды, распоясавшись, я принялась упрекать его в прошлых грехах, фальшиво напоминать о том, сколь деликатна и ненавязчива была я в своих чувствах, как мало докучала ему. «А ты что делаешь? Ведь ты меня измучил, пользуясь тем, что я не могу обидеть тебя». Он реагировал смиренно, и даже радостно. Охотно поддакивал. «Да, да… Все правда…» Мне в душу закралось подозрение: а может именно это ему и нужно? В смысле, упреки. Может, это у него паломничество с целью покаяния и очищения души? В один прекрасный день я собираюсь, и говорю на одном дыхании: «Не теряй времени, Коля, не ходи к нотариусу, не шли мне приглашений. Я не приеду ни насовсем, ни на неделю. Прошло много лет и все изменилось в моей жизни». «О Боже», - слышу я в ответ. В трубке отбой. И больше мне не надо прятаться, включать телевизор на полную громкость. Он не звонит мне. Печаль, боль. Я страдаю от непонимания и недосказанности. Я горюю о своем друге Коле. Мой бедный друг, как мы слабы перед лицом одиночества. Я знаю, это оно все гонит тебя из страны в страну, от женщины к женщине. Это оно заставляет тебя твердить: «Скажи, скажи, что ты меня любишь». |