нувшись к зеркалу, на минуту увидел он желтую парчу и почти незнакомые черты тонкого, пылающего лица, как короной увенчанного сиянием. Одну минуту продолжалось смутное, вчерашний вечер сладко напоминавшее видение.
— Что же это, Господи? Что же это? — бормотал он, задыхаясь восторгом и ужасом опять, как вчера.
Но комната в солнце, неубранная кровать, Кузьма с разинутым ртом, на корточках перед печкой — все это привело его в себя. С колебанием взглянув в зеркало, увидел он себя обычным, слегка разрумянившимся, смущенно улыбающимся, в высоком воротничке, в желтых с цветочками подтяжках. Сдерживая дрожь гнева и внезапного восторга, Миша старательнее чем всегда причесался. По-новому строго сказал Кузьме:
— Подавай же завтрак. И чтоб порядок был у меня, а не то я сегодня же дяденьке напишу.
Удивленный Кузьма прислуживал быстро и почтительно. Чувствуя себя стройным и как-то особенно красивым, окончательно оправился Миша перед зеркалом, принял от слуги чистый платок и перчатки и веселым, преувеличенно замедленным шагом прошел в переднюю по ярко освещенным комнатам, ликующе блестевшим празднично вычищенными полами.
Быстро шел Трубников вдоль канала, радуясь не только морозному солнцу, зимнему небу, солдатам, с музыкой возвращавшимся по Гороховой с парада, но и еще чему-то смутному и слегка страшному, тайному и торжественному. Милостиво улыбался он встречным, и, казалось ему, все; думали и даже говорили про него: — Какой прекрасный молодой человек. Кто-бы он был? Уже почти у самого Невского Миша остановился на углу против моста. Всю улицу занимали возы, закрывая проход.
Пережидая их, Миша поднял глаза и вдруг узнал перекресток, на котором встретил он вчера господина Цилериха. И статуи на мосту, и покосившиеся тумбы, и тысяча других мелочей вдруг напомнили ему вчерашнее. Не без волнения отыскивал Миша дом, в освещенных окнах которого видел он вчера бал, послуживший как бы началом чудесных приключений прошедшей ночи.
— Эй берегись, барчук, — крикнул на зазевавшегося возчик, и Миша,